Главное меню
Главная
Новости
Материалы
Справочник
 
Главная arrow Материалы arrow Как мы работаем arrow Грани интерпретации
Грани интерпретации Печать E-mail



 ГРАНИ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
 
  

 

 
  

 Если Вы давно занимаетесь медицинской психологией, то, вероятно, привыкли присматриваться к тому, какие признаки в Вашей собственной практике чаще оказываются диагностически полезными. И, вероятно, привыкли заинтересованно участвовать в практических занятиях, семинарах, тренингах, мастер-классах и т.п., где коллеги в "живом звучании" знакомят Вас с некоторым опытом, который они считают полезным. И, наверное, привыкли читать, читать, читать, пробовать, обсуждать, изучать, осваивать, догматизировать или преобразовывать опыт многих других специалистов... в том числе, разумеется, статистически организованный опыт, - убедительный, валидный, надёжный и т.д., - соблазнительно удобный, как "фаст фуд".
 

 И Вы, вероятно, в курсе, что психологи, обогащенные всем этим опытом, так и прищуриваются сквозь его "призму", когда работают, например, с проективным рисунком, и, конечно, опираются на этот опыт в интерпретации листа диагностического поля, особенно самого изображения (даже всяких черточек, закорючек, стрелочек и  проч.). И, разумеется, особую роль весь этот опыт имеет в понимании реалий единичного случая. 

  Хочу познакомить Вас с историей, хорошо иллюстрирующей такое влияние. Ее первональное происхождение мне почти неизвестно. В конце марта 2009 года эту историю показала И.И.Русецкая  (в нашем подразделении это самая опытная в медицинской психологии сотрудница), и мы коллективно прочитали текст как ценное методическое пособие. Ирине Игоревне дала его Н.Н.Чумакова - очень внимательный и очень опытный психиатр... А она этот текст... Короче, скоро выяснилось, что мое желание знать, кто автор "жизненного рассказа", сходу невыполнимо и предварительно потребует интернетного поиска, переписки или поездки в Питер и т.п...  

 Весна шла медленно, но нелинейно, с ее обычным баловством: сосульки становились капелью, капель замирала в сосульки, ручьи то разливались, то смерзались - хотя весь мир из "средней полосы" всё теплей и теплей улыбался. И когда из рассыпанного во все небо туманного солнца сыпал густой-густой снег, было интересно видеть, как, приласкивая холод, озорно и фатально воцарялась весна. Будто одна история, - зимняя, - дополнялась совсем другой, с наивной уверенностью полагающей, что она-то доподлинно истинная, самая разнастоящая, самая нужная и самая совершенная из всех когда-либо существовавших, самая-самая... Весна, весна... - юной дерзостью одаряет жизнь новой жизнью.

 Спасет ли зиму нежное тепло весны? Где им найти источник примиренья? Как им, в конце концов, хотя бы понять друг друга? И как все это понимать людям, наученным опираться на собственную ограниченность, если всякий текст истинно понят лишь его собственной культурой? Неужели мы так часто не замечаем сути и нам достаются лишь типографские россыпи клише, пятна витражей, иллюзии мозаик, кистевых мазков да звукосочетаний? Неужели интерпретация - неизбежный протез взаимопонимания, и как интерпретировать почти идиому? БашОрг мудро пишет, что "Только у нас "100 грамм" - название продукта, а не количество". Разъяснить это можно, но по-настоящему понять...

  Итак, была весна, и мы читали этот рассказ. Как поздний снег в зеркалах дворцов, как вешнее солнце в городе окон - в те дни рассказ появлялся, кажется, всюду - его читали, наверное, почти во всем рунете; а некоторые (наверное, особо сведущие?) даже сообщали, что  рассказу этому на самом-то деле чуть не сто лет в обед... А ведь легко и свежо написано!  Если автор не против, пусть эта история побудет и здесь для подготовки к аудиторным занятиям...

А.К.

 



 
НАЛЕВО СКАЗКУ ГОВОРИТ


Виктория Neivid



Иногда в день рождения у меня есть настроение писать Специальный Деньрожденный Текст, а иногда нет. В этом году как-то не выходит формулировать возвышенное и подводить итоги (какие итоги, клиент же еще живой). И тут я, благодаря посту Кирули, вспомнила старую армейскую байку, которую рассказывали у нас как раз когда я служила. Байка славная и по теме моей профессиональной деятельности, при этом целиком и в правильном варианте ее почему-то мало кто знает. Кстати, так получилось, что весь свой воскресный день рождения, с утра и до позднего вечера, я работаю. Без перерывов. И, по-моему, это хорошо. А байка - вот.

 

 

Речь о тех временах, когда русскоговорящих интервьюеров в израильских военкоматах еще не было, а русские призывники уже были. Из-за того, что они в большинстве своем плохо владели ивритом, девочки-интервьюеры часто посылали их на проверку к так называемым "офицерам душевного здоровья" (по специальности - психологам или социальным работникам), чтобы те на всякий случай проверяли, все ли в порядке у неразговорчивого призывника. Кстати, офицер душевного здоровья - "кцин бриют нефеш" - сокращенно на иврите называется "кабан". Хотя к его профессиональным качествам это, конечно же, отношения не имеет.

 

Офицер душевного здоровья в военкомате обычно проводит стандартные тесты - "нарисуй человека, нарисуй дерево, нарисуй дом". По этим тестам можно с легкостью исследовать внутренний мир будущего военнослужащего. В них ведь что хорошо - они универсальные и не зависят от знания языка. Уж дом-то все способны нарисовать. И вот к одному офицеру прислали очередного русского мальчика, плохо говорящего на иврите. Офицер душевного здоровья поздоровался с ним, придвинул лист бумаги и попросил нарисовать дерево.

 

Русский мальчик плохо рисовал, зато был начитанным. Он решил скомпенсировать недостаток художественных способностей количеством деталей. Поэтому изобразил дуб, на дубе - цепь, а на цепи - кота… Понятно, да?

 

Офицер душевного здоровья придвинул лист к себе. На листе была изображена козявка, не очень ловко повесившаяся на ветке. В качестве веревки козявка использовала цепочку.

- Это что? - ласково спросил кабан.

Русский мальчик напрягся и стал переводить. Кот на иврите - "хатуль". "Ученый" - мад'ан, с русским акцентом - "мадан". Мальчик не знал, что в данном случае слово "ученый" звучало бы иначе: кот не является служащим академии наук, а просто много знает - то есть слово нужно другое. Но другое не получилось. Мальчик почесал в затылке и ответил на вопрос офицера:

- Хатуль мадан.

Офицер был израильтянином. Поэтому приведенное словосочетание значило для него что-то вроде "кот, занимающийся научной деятельностью". Хатуль мадан. Почему козявка, повесившаяся на дереве, занимается научной деятельностью, и в чем заключается эта научная деятельность, офицер понять не мог.

- А что он делает? - напряженно спросил офицер. (Изображение самоубийства в проективном тесте вообще очень плохой признак).

- А это смотря когда, - обрадовался мальчик возможности блеснуть интеллектом. - Вот если идет вот сюда (от козявки в правую сторону возникла стрелочка), то поет песни. А если сюда (стрелочка последовала налево), то рассказывает сказки.

- Кому? - прослезился кабан. 

Мальчик постарался и вспомнил:

- Сам себе.

На сказках, которые рассказывает сама себе повешенная козявка, офицер душевного здоровья почувствовал себя нездоровым. Он назначил с мальчиком еще одно интервью и отпустил его домой. Картинка с дубом осталась на столе.

Когда мальчик ушел, кабан позвал к себе секретаршу - ему хотелось свежего взгляда на ситуацию.

Секретарша офицера душевного здоровья была умная адекватная девочка. Но она тоже недавно приехала из России.

Босс показал ей картинку. Девочка увидела на картинке дерево с резными листьями и животное типа кошка, идущее по цепи.

- Как ты думаешь, это что? - спросил офицер.

- … Хатуль мадан, - ответила секретарша.

Спешно выставив девочку и выпив холодной воды, кабан позвонил на соседний этаж, где работала его молодая коллега. Попросил спуститься проконсультировать сложный случай.

- Вот, - вздохнул усталый профессионал. - Я тебя давно знаю, ты нормальный человек. Объясни мне, пожалуйста, что здесь изображено?

Проблема в том, что коллега тоже была из России...

Но тут уже кабан решил не отступать.

- … Почему? - тихо, но страстно спросил он свою коллегу. - ПОЧЕМУ вот это - хатуль мадан?

- Так это же очевидно! - коллега ткнула пальцем в рисунок.- Видишь эти стрелочки? Они означают, что, когда хатуль идет направо, он поет. А когда налево...

 

 

Не могу сказать, сошел ли с ума армейский психолог и какой диагноз поставили мальчику. Но сегодня уже почти все офицеры душевного здоровья знают: если призывник на тесте рисует дубы с животными на цепочках, значит, он из России. Там, говорят, все образованные. Даже кошки.


 
Источник: http://neivid.livejournal.com




 
Ну да, изучение этнопсихологии вряд ли тут выручило бы. Может, привычка замечать архетипические влияния или что-то другое из ёмких парадигм - могли бы в какой-то степени повернуть глаза душелюба в нужную сторону. Хотя, все эти универсумы... типа, "что было, то и будет"...    И все одно и то же сквозь века, а потому знакомо и понятно.
Интересно, как часто на уроках литературы детям рассказывают, что, по компетентному свидетельству Д.Лихачева, представление о времени в контексте "Слова о полку Игореве"  существенно отличается от нынешенего, и не потому, что то было "давно и неправда"?  Тогда люди точно знали: всё, что свершилось, уже никогда не исчезает в небытие (не проходит, не становится "прошлым"), но предопрелеляет свершающееся и то, чему предстоит свершиться.  Прирастая с каждым событием, свершённое нами снова и снова объективирует наши возможности, поэтому вся полнота его формирующего влияния всегда остаётся перед нами - как ждут нас впереди все наши новые возможные дороги, как ложатся к ним наши стопы и ведут  теми путями, которые мы сами, сотоварищи и сородичи выбрали своими поступками, вольными и невольными свершениями, слабостями и решениями о поворотах судьбы возле каждого "загадочного" камня на развилке дорожек и троп... Предшествующее ведет нас нашей же поступью - к трудам и тяготам, к мудрости и подвигам, к горестям и радостям, - то ли сопровождает нас, то ли "вылепливает" по образу и подобию, то ли попросту ожидает наши фантазии на пути реализации. Но следствие события не может идти впереди события - оно может быть только сзади, и оттого завтрашний день закономерно оказывается позади дня сегодняшнего. Значения привычных понятий легко и логично меняются местами на линии времени, которая, по мнению археологов, в краях событий "Слова" ещё за тысячу лет до Афин замыкалась бесконечной змейкой в рисунках на глиняной посуде степных городов и сёл...
Если б мы знали об этих исследованиях, могли б, наверное, иначе оценивать привычные временные стереотипы, которые, сами того не замечая, всё чаще принимали за достаточно универсальные.
Вновь обретая свежесть детского взгляда, мы, может, заметили бы, например, что всякое начало обыденно считаем стартовой точкой будущего - относится ли начало событий к ранней земной истории, к научно-технической революции "двадцатого столетия" или вообще к чему-нибудь когда-нибудь, вероятно, возможному. Ведь при этом связи прошлого и будущего  становятся многослойными, с постоянно возникающими множественными точками стартов, со множеством родовых или собственных траекторий и судеб, которые то расстворяются друг в друге, то исчезают со множеством неизвестных, то упрямо сплетаются в клубки и узлы или в упругие канаты для наших лихих кораблей... Время теряет сакральность как силы, вечность разменивается в товарные единицы, которые не запасти впрок и потому одни с готовностью продают, а другие лихорадочно скупают для концентрации многих судеб на цели... Впрочем, и эти модели давно, говорят, устарели... Да к тому же многие теперь берут чужое время и без торговли - то под прикрытием выгоды или аренды, то банально "прессуют".
Зато нам проще было бы заметить, что минувшее нас мы, в основном, относим к везению или невезению (в чём-то сам дошёл, в чём-то повезло, в чём-то не повезло) и просто от тревоги перед неизвестностью нужной, но недоступной моделью времени, в переносном значении слова, принимаем минувшее за безвозвратно ушедшее...
А ещё помнится история с двоюродной племянницей, когда она, маленькой девочкой, глядя на дорожных рабочих, безуспешно пыталась выяснить у мамы, "где раньше дяди стояли, когда асфальт укатывали", имея в виду по-детски непосредственное единство наблюдаемой в этот момент картины с недавней картиной из книжки, где "раньше" вся наша планета была океаном...  Вполне естественно это желаие ребенка уяснить себе устройство мира исключительно в рамках уже освоенных знаний и способов мышления и, поскольку ребёнок пытается сохранить нерасщепленную целостность своего мировоззрения (и, соотвественно, мира), эти попытки часто выглядят со стороны как "синкретические". Свой фильм о детстве Р.Быков так и назвал: "“Автомобиль, скрипка и собака Клякса, или За пять поцелуев, почти правдоподобная история по двух друзей до гроба Олега и Давида, их закадычную подругу Анечку Хорошаеву, самую красивую девочку на свете, ее брата Кузю, который мечтал иметь кошек, чтобы сделать из них обезьян, потому что из обезьян совсем легко сделать медведей”. А ведь название предполагает, что оно осмысливается как целое, как, практически, единовременное событие (пусть и сотканное из многих событий и времен). 
Кстати, знакомят ли в наше время школьников, например, с тем, что события книги Н.Гоголя "Тарас Бульба"  происходят почти одновременно в трех столетиях?
Вполне возможно, нам об этом рассказывали, и мы чуть выразительнее восприяли богатсво гоголевского контекста...  да только все это по-детски подвижно заполнилось другими впечатлениями, сменилось новыми событиями бурных эпох, новых дней, лет и веков, как-то понемногу позабылось и успокоилось, размылось, расплылось, устаканилось... и осело, - что-то глубже, что-то поверхностно, - но улеглось ...
И со временем даже может казаться, что жизнь проста, а картина мира эскизна, легка, прозрачна.
Эх, универсумы!
Вот, кстати, история, где разные эпохи смешались фантазией виртуального автора, выдуманного Д.Самойловым.




СВОБОДНЫЙ СТИХ



В третьем тысячелетье
Автор повести
О позднем Предхиросимье
Позволит себе для спрессовки сюжета
Небольшие сдвиги во времени -
Лет на сто или на двести.

В его повести
Пушкин
Поедет во дворец
В серебристом автомобиле
С крепостным шофёром Савельичем.

За креслом Петра Великого
Будет стоять
Седой арап Ганнибал -
Негатив постаревшего Пушкина.
Царь в лиловом кафтане
С брызнувшим из рукава
Голландским кружевом
Примет поэта, чтобы дать направление
Образу бунтовщика Пугачёва.
Он предложит Пушкину
Виски с содовой,
И тот не откажется,
Несмотря на покашливание
Старого эфиопа.

- Что же ты, мин херц? -
Скажет царь,
Пяля рыжий зрачок
И подёргивая щекой.
- Вот моё последнее творение ,
Государь. -
И Пушкин протянет Петру
Стихи, начинающиеся словами
"на берегу пустынных волн...".

Скажет царь,
Пробежав
начало,
- Пишешь недурно,
Ведёшь себя дурно. -
И, снова прицелив в поэта рыжий зрачок,
Добавит: - Ужо тебе!..

Он отпустит Пушкина жестом,
И тот, курчавясь, выскочит из кабинета
И легко пролетит
По паркетам смежного зала,
Чуть кивнувши Дантесу,
Дежурному офицеру.

- Шаркуны, ваше величество, -
Гортанно произнесёт эфиоп
Вслед белокурому внуку
И вдруг улыбнётся,
Показывая крепкие зубы
Цвета слоновой кости.

Читатели третьего тысячелетия
Откроют повесть
С тем отрешённым вниманием,
С каким мы
Рассматриваем евангельские сюжеты
Мастеров Возрождения,
Где за плечами гладковолосых мадонн
В итальянских окнах
Открываются тосканские рощи,
А святой Иосиф
Придерживает стареющей рукой
Вечереющие складки флорентинского плаща.

 


 
Бывает, конечно, и по-другому, когда никак не хватает «отрешенного внимания», а под рукой ничего, кроме сонной души и банальностей.
Бывает, что гипотезы, фантазии, стереотипы не столько "замыливают глаз", уводят в сторону или "пудрят мозги", сколько загоняют в такие тупики, где безнадежно остро переживается недосягаемость реальности.
И уже не столь важно, запросто или метафизично интерпретируется ситуация; важно, что переживается она мучительно, как тотальная неодолимость — ни грозной силой, ни смелостью, ни хитростью, ни любовью, ни разумом, ни отчаянием.
Арсений Тарковский уже самими родовыми корнями, своей судьбой, общением, трудами разносторонне наполнен историей мировой культуры. Но, едва пересекая границы ее богатого царства, он обнаруживает бездну «глухоты и немоты».
Даже упорно расширяя собственные границы, мы остаемся в пределах созданной нами цивилизации и не вольны понимать мир не по-человечески.
Если в одном стихотворении поэт с полынной ностальгией вспоминает полюбившиеся степи Дуная, — "где вьюгу на латынь переводил Овидий", — то в другом пишет:
 

 

 
Мне опостылели слова, слова, слова,
Я больше не могу превозносить права
На речь разумную, когда всю ночь о крышу
В отрепьях, как вдова, колотится листва.
Оказывается, я просто плохо слышу,
И неразборчива ночная речь вдовства.
Меж нами есть родство. Меж нами нет родства.
И если я твержу деревьям сумасшедшим,
Что у меня в росе по локоть рукава,
То, кроме стона, им уже ответить нечем.


 

 
Острое переживание беспомощности и беспросветности искреннего взаимного непонимания ортодокс смог бы объяснить особыми состояниями из серии психического нездоровья. 
Хотя, наверное, причины непонимания, искаженного, ошибочного или не полного понимания бывают разными, и чаще они "многофакторны".
И многослойность этих причин то беспощадно брутальна (как феодальные страты и юные горы), то оттеночно-нежна (как бордовый полуденный свет зимнего заполярья в теплых бликах свечи).
Пытаясь управиться с многообразием информации, мы пробуем найти прецеденты и выстроить аналогии, создать ассоциации, кластеризовать и классифицировать сведения, аналитически сепарировать их и по-своему ресинтезировать, выявить и объяснить закономерности или артефакты, отследить и спрогнозировать тенденции, свернуть и реструктурировать материалы в удобные тексты различных модальностей.

Мы действительно многое можем осмысливать "по науке", когда удается корректно управиться с методическим и методологическим когнитивным изобилием. Хотя, честно, говоря, не всегда  это действительно нужно, да и не всегда нам этого хочется.
В детстве как-то проще: глянешь на мир через какой-нибудь осколок бутылочного стекла, а мир - прежний! только слегка перекрашенный... И рядом с легким разочарованием каприза детских амбиций крепнет привычка считать полезным, важным и достаточным багаж приобретённых знаний и опыта. Ладно, если повезёт и сложится так, что в хорошем общении вдруг сохранится и станет востребованным наш искренний интерес к реальности! А если нет? Если раньше устанется, пресытится, не востребуется, низвергнется порицанием, ляжет липовыми заплатами, если "белые пятна" неведения на карте мира аккуратно заштопаны "белыми нитками"? Причём, я вовсе не про то, что  надо непременно препарировать догматы, и не про то, что  позарез всё надо обяснить. Я лишь ищу дорогу к простому, точному и достаточно полному восприятию мира, в котором живу, и говорю всего лишь о том, что это не дело - оставлять свои способности чрезмерно искаженными или в существенном недоразвитии. От слепоты ума скучая, мы обобщаем все виды простоты под гордыми флагами предвзятости, поверхностности, примитивности, формальности и остаёмся без "открытий чудных", живя как в анекдоте...
Глянешь на рыбу: чем она дышет? водой, наверное... вон её как много - как у людей воздуха! Люди могут умереть без воздуха, а рыба - без воды; людям тяжело там, где мало воздуха, а рыбе - там, где мало воды. Потому что люди дышат воздухом, а рыбы водой. Без воды рыба не может, как и человек без воздуха. Это же просто очевидно, и если изучить, чего больше в воде, то вывод будет также очевиден: больше всего воды, поэтому рыба дышет, конечно, же, водой, как и мы дышим воздухом (ну не настолько же она глупа, чтобы, поверив грамотеям, каждый день корячиться, постоянно добывая, например, расстворённый в воде кислород!)... А, если изучить, чего больше всего в воздухе (чтобы любому нормальному человеку легче дышалось!), то выяснится, что больше всего в нём азота, хотя так же, как и в воде, есть некоторые другие примеси (кислород, водород и проч.).  Отсюда можно сделать потрясающий, но простой и очевидный вывод: люди в идеале дышат азотом! И это правильно, потому что состоят-то они из всяких там аминокислот, то есть из окисленных аминов... или закисей...  Не..., так и прокиснуть можно! Чего тут голову ломать: не нужна нам всякая исследовательская мелочь про окислительные процессы да циклы Кребса... "Мы сами с усами!" и поступим смелей и проще: как развитые инопланетные цивилизации! как зондеры из рассказа Терри Биссона "Они сделаны из мяса"! Некоторые могут посчитать такой подход самонадеянным, но они в корне неправы! Потому что вся эта их методология напоминает комнату с изобилием зеркал: там, скорее запутаешься, чем разберешься, хорошо ли выглядишь, тот ли выбран наряд, где вход, где выход...


 
– Они мясные.
– Мясные?
– Да. Они сделаны из мяса.
– Из мяса?!
– Ошибка исключена. Мы подобрали несколько экземпляров с разных частей планеты, доставили на борт нашего корабля-разведчика и как следует протестировали. Они полностью из мяса.
– Но это невероятно! А как же радиосигналы? А послания к звездам?
– Для общения они используют радиоволны, но сигналы посылают не сами. Сигналы исходят от машин.
– Но кто строит эти машины? Вот с кем нужен контакт!
– Они и строят. О чем я тебе и толкую. Мясо делает машины.
– Что за чушь! Как может мясо изготовить машину? Ты хочешь, чтобы я поверил в мясо с памятью и чувствами?
– Да ничего я не хочу. Просто рассказываю, что есть. Это – единственные разумные существа в целом секторе, и при этом состоят из мяса.
– Может, они похожи на орфолеев? Ну знаешь, этот карбоновый интеллект, который в процессе развития проходит мясную фазу?
– Да нет. Они рождаются мясом и умирают мясом. Мы изучали их в ходе нескольких жизненных циклов – которые у них, кстати, совсем коротенькие. Ты, вообще, представляешь, сколько живет мясо?
– Ох, пощади меня… Ладно. Может, они все-таки не полностью мясные? Ну, помнишь, как эти… веддилеи. Мясная голова с электронно-плазменным мозгом внутри.
– Да нет же! Сперва мы тоже так подумали. Раз у них голова из мяса. Но потом, как я и сказал, каждого протестировали. Сверху до низу. Везде сплошное мясо. Что снаружи, что внутри.
– А как же мозг?
– А, мозг есть, все в порядке. Но тоже из мяса.
– Откуда же берутся мысли?!
– Не понимаешь, да? Мысли производит мозг. Мясо.
– Мысли у мяса? Ты хочешь, чтобы я поверил в разумное мясо?
– Да, черт возьми! Разумное мясо. Мясо с чувствами. С совестью. Мясо, которое видит сны. Всё – сплошное мясо. Соображаешь?
– О господи… Ты что, серьезно?
– Абсолютно. Они на полном серьезе сделаны из мяса, и последние сто своих лет пытаются выйти на связь.
– Чего же они хотят?
– Для начала – поговорить… Потом, видимо, пошарить по Вселенной, выйти на ученых других миров и воровать у них идеи с данными. Все как всегда.
– Значит, нам придется разговаривать с мясом?
– В том-то и дело. Так они и твердят в посланиях: «Алло! Есть кто живой? Кто-нибудь дома?» – и прочую дребедень.
– То есть, действительно разговаривают? При помощи слов, идей и концепций?
– Еще как. Особенно с окружающим мясом…
– Но ты же сказал, что они используют радио!
– Да, но… Чем, по-твоему, они забивают эфир? Мясными звуками. Знаешь это плямканье, когда шлепают мясом по мясу? Вот так они перешлепываются друг с дружкой. И даже поют, пропуская сквозь мясо струйки сжатого воздуха.
– С ума сойти. Поющее мясо! Это уж слишком… И что ты посоветуешь?
– Официально или между нами?
– И так, и эдак.
– Официально нам полагается выйти на контакт, приветствовать их и открыть доступ к Полному реестру мыслящих существ и многосущностных разумов в этом секторе – без предубеждений, опасений и поблажек с нашей стороны. Но если между нами – я стёр бы к чертовой матери все их данные и забыл о них навсегда.
– Я надеялся, что ты это скажешь.
– Мера, конечно, вынужденная. Но всему есть предел! Разве нам так уж хочется знакомиться с мясом?
– Согласен на все сто! Ну, скажем мы им: «Привет, мясо! Как дела?» А дальше что? И сколько планет они уже заселили?
– Только одну. Они могут путешествовать в специальных металлических контейнерах, но постоянно жить в пути не способны. Кроме того, будучи мясом, они могут передвигаться только в пространстве С. Это не дает им развить скорость света – а значит, вероятность выхода на контакт у них просто ничтожна. Точнее, бесконечно мала.
– Выходит, нам лучше сделать вид, что во Вселенной никого нет?
– Вот именно.
– Жестоко… С другой стороны, ты прав: кому охота встречаться с мясом? А те, кого брали на борт для тестирования, – ты уверен, что они ничего не помнят?
– Если кто и помнит – все равно его примут за психа. Мы проникли к ним в головы и разгладили мясо таким образом, чтобы они воспринимали нас как сновидения.
– Сны у мяса… Подумать только – мы снимся мясу!
– И тогда весь этот сектор на карте можно отметить как необитаемый.
– Отлично! Полностью согласен. Как официально, так и между нами. Дело закрыто. Других нет? Что там еще забавного, на той стороне Галактики?
– Да так… Одная робкая, но симпатичная водородная особь в созвездии Девятого класса, зона 445. Входила в контакт пару галактических циклов назад, теперь снова хочет дружить.
– Ох. Похоже, никуда от них не денешься.
– Да ладно тебе! Только представь, как неописуемо холодна была бы Вселенная, населяй мы ее в одиночку…

 

Источник: http://www.fictionbook.ru/




Да! Вот это по-простому!
Вот так  мы многое можем!
Запросто!
Конечно, не без издержек, но пока никто не дал объективного, то есть независимого от наших чувств, объяснения, как преодолеть энтропию. Поэтому и нет вечного двигателя. Поэтому и наши издержки можно считать неизбежным злом, соизмеримым с текущими погрешностями разума. Если не придавать им значения, мир покажется проще и объективнее...
Например, чего скорбеть от неизбежности "зла", которое на самом деле помогает нам воспринимать мир жёстче!  "Не мы такие - жизнь такая" Мир, как известно, "сух и утробен"...  Поэтому так ли уж плохо, что часто мы просто не замечаем, как даже в искренних попытках понять своих близких, дикий или цивилизованный мир мы делаем его для себя по брехтовски остраненным? Странно, и что?! Не зря же Брехт считал обманками вживание по Станиславскому; вживание, вживление...
Правда, говорят, что с этим холодком мы утрачиваем не только  симбиотическую базу любви, взаимопонимания и сосуществования, но даже хотя бы достаточную экологичность для поддержания жизнеспособности. Мол, с водой - и ребёнка и всё такое.
"И каждый час уносит частицу бытия" (А.Пушкин)... А счастья-то всё нет...
А покоя и воли можно получить и по телеку, на садовом участке меж прополотых грядок, по почте, за пивом, медитативным отрешением или простенькой чёрствостью...
Может быть, конечно, не мир таков, а мы такие...
Но мы уже не чувствуем, что лишь условно перенося с лица на лицо проекции своих переживаний, так удивляемся разнообразным их вариациям, что вскоре, всё позабыв,  зачарованно крутим этот калейдоскоп; или, как дети в кино, играем с проекциями в
ролевые игры, избранные инстинктами или эпохой, - надеясь, по опыту эволюции, что это как-то поможет освоиться в страшном опасном мире... В зверушек, в банкующих ростовщиц, в проницательных Порфириев Петровичей, вольных каменщиков или тевтонцев и непосвященных мещан-обывателей, в правоверных и еретиков, в химиков-демиургов и творческих интерпретаторов кофейных натёков (сосулек, звезд или облаков и т.д.), в портретистов по памяти вытесненного, в мистиков, смыслообразователей или ремесленников, в нигилистов, раскольников, бесов и ужасающих(ся)... в  учителей, провидцев,  кремлевских мечтателей... в пусторуких каратистов и камнеруких пролетариев (которым "нечего терять, кроме своих цепей") или в упрямых законодателей...

Хотя, всё может быть проще и человечней: возможно, мы просто хотели бы, чтобы жизнь продолжала лучшее, чтоб под любыми снегами и льдами в "каких-то зимовьях зверей" сохранялись наши спроецированные на мир надежды.


 



Когда на земле еще не было мела,
Когда еще рыбу кормили ноги,
Когда от возможностей все коченело
И были микробами даже боги,

Когда флора с фауной жили едино
И не знала узла ни одна лиана,
Когда каждый, кто пас, был сам себе и скотина,
А каждый, кто пил - пил из океана...

Катехизис был прост
И далек от интриг -
Хвост за хвост!
Плавник за плавник

Но еще в одноклеточных зрела свобода -
Размножалась деленьем, искала слово.
И уже без зазренья брала природа
Не только свое, но и часть чужого.

Ведь чужое казалось сытней и слаще,
И голодный стал грозой водопоя,
И когда двое сытых сходились в чаще,
Они ждали его - чтобы сдаться без боя.

Первый жертвенный взнос
За близость к огню -
Хвост за хвост!
Клешня за клешню!

Черно-белый альянс приобрел оттенок,
Буквы выцвели, мыши оправу сгрызли.
И филологи стали писать на стенах,
Потому что молчать им мешали мысли.

И сверхновые ползали между прочих,
Не имея на свой аппетит патента.
И булыжник не стал еще оружьем рабочих,
Но топор уже стал инструментом студента.

Каждой твари - свой пост,
Каждой тле - свой роман.
Хвост за хвост!
Карман за карман!

А теперь, обойдя только контур дороги,
Мы вернёмся к своей рок-н-ролльной планиде,
Где чулки возбуждают сильнее, чем ноги,
Где Сатурн приоткрыт, но в упор не виден,

И хвосты, не ставшие атавизмом,
Костенеют - и их ни продать, ни отбросить.
И судьба с неособенным альтруизмом
Предлагает на выбор мне - плешь или проседь.

Время строит помост,
Чтоб замкнуть болеро:
Хвост за хвост...
Добро за добро.



 


Удобная штука - простой катехизис: понятная. Незачем париться над попытками отличить зверское научение от зверств поучения - а то, поди ж ты, заметь-докажи эту фишку в значениях слова!  Сколько  неразберихи и путаницы возникает порой из-за различий возможных прочтений, возможных интерпретаций событий и текстов! Веками, тысячелетиями спорят конфессии о своих толкованиях!
Ладно схоласты  в какой-то интенции враз усмотрели в тех жарких дебатах возможности поиска и создания когнитивных спецтехнологий!..
А если при этих-то спорах костры да клещи, а мудрая утонченная рефлексивность ещё не освоена человеком?
А если он, - по наивности или неопытности, по неосторожности или простой неуместности побуждений, - так хватанул ковш холодной рефлексии, так рубанул сплеча подручной психотехникой по когнитивным полям, что теперь - мама, дорогая?!!!
А если последней капле некуда падать? А он боится волны и теперь всё тонет в застое печали-надежды...
А если всё это так прикипело-неоторвать, так накипело-назрело в его персональной или семейной истории?!! А он, бедолага, без  критики ...




НАРОДНАЯ МЕДИЦИНСКАЯ СКАЗКА ПРО ПЕТРА ПЕТРОВИЧА ИВАНЬКО



Леонид Каганов


Жила-была мачеха с дочками и была у нее работница Золушка. Уехала мачеха с дочками на бал, а Золушку не взяла. Тут прилетела Фея и говорит Золушке: вот тебе карета золотая, вот тебе кони вороные, вот тебе платье белое. Поезжай на бал, но не задерживайся — ровно в полночь платье превратится в смирительную рубашку, карета в палату, а кони — в докторов-психиатров. Поехала Золушка на бал, да задержалась. Только прыгнула в карету — тут часы и пробили. Открывает она глаза — а кругом психиатрическая палата да санитары в халатах, глянула на себя в зеркало — вместо платья рубашка смирительная, а сама уже не Золушка, а мужик какой-то усатый — Петр Петрович Иванько. С его слов и была записана эта правдивая история.




Эх, не успел
Петр Петрович вовремя зайти к нужному специалисту! Тот бы, может, всё растолковал по-умному, помог бы рефреймировать, дестигматизировать, отреагировать... Хотелось бы надеяться, но - поздно... "И скажет доктор добрый из нашего дурдома: Как здорово, что все вы здесь сегодня собрались!" (Тимур).

Хотя, привычка - она, ведь, вторая натура. И, когда цинично грамотный аналитик деликатно развенчивает нашу наивность или непознанность, торжественно отбирает у нас привычные костыли и вдохновенно отпускает без них на  волю, - мы не всегда воспринимаем волю как волю. Увы. Мягче падать лицом в салат; слаще - в торт. Ну... по-разному всё это бывает.

А знали бы вы, что происходит с нами, когда чуждые нашим привычкам всякие умники провоцируют в нас сомнения в своих привычках своими сомнительными трактовками!!!
Как схлестнутся такие интерпретации разных культур какого-то даже пусть совершенно пустякового, прямо скажем, признака, в одной голове, так они, порой, в  столь мудреные узлы увязнут, что и самый устоявшийся ум смутят! 



 
НОСОВОЙ ПЛАТОК


Акутагава Рюноске

Профессор юридического факультета Токийского императорского университета Хасэгава Киндзо сидел на веранде в плетеном кресле и читал "Драматургию" Стриндберга.
Специальностью профессора было изучение колониальной политики. Поэтому то обстоятельство, что профессор читал "Драматургию", может показаться читателю несколько неожиданным. Однако профессор, известный не только как ученый, но и как педагог, непременно, насколько позволяло ему время, просматривал книги, не нужные ему по специальности, но в какой-то степени близкие мыслям и чувствам современного студенчества. Действительно, только по этой причине он недавно взял на себя труд прочесть "De profundis" ["Из глубины" (лат.)] и "Замыслы" Оскара Уайльда - книги, которыми зачитывались студенты одного института, где профессор по совместительству занимал пост директора. А раз у профессора было такое обыкновение, не приходится удивляться, что в данную минуту он читал книгу о современной европейской драме и европейских актерах. Дело в том, что у профессора были студенты, которые писали критические статьи об Ибсене, Стриндберге или Метерлинке, и даже энтузиасты, готовые по примеру этих драматургов сделать сочинение драм делом всей своей жизни.
Окончив особенно интересную главу, профессор каждый раз клал книгу в желтом холщовом переплете на колени и обращал рассеянный взгляд на свисавший с потолка фонарь-гифу. Странно, стоило профессору отложить книгу, как мысль его покидала Стриндберга. Вместо Стриндберга ему приходила на ум жена, с которой они покупали этот фонарь. Профессор женился в Америке, во время научной командировки, и женой его, естественно, была американка. Однако в своей любви к Японии и японцам она нисколько не уступала профессору. В частности, тонкие изделия японской художественной промышленности ей очень нравились. Поэтому висевший на веранде фонарь-гифу свидетельствовал не столько о вкусах профессора, сколько о пристрастии его жены ко всему японскому.
Каждый раз, опуская книгу на колени, профессор думал о жене, о фонаре-гифу, а также о представленной этим фонарем японской культуре. Профессор был убежден, что за последние пятнадцать лет японская культура в области материальной обнаружила заметный прогресс. А вот в области духовной нельзя было найти ничего, достойного этого слова. Более того, в известном смысле замечался скорее упадок. Что же делать, чтобы найти, как велит долг современного мыслителя, пути спасения от этого упадка? Профессор пришел к заключению, что, кроме бусидо - этого специфического достояния Японии, иного пути нет. Бусидо ни в коем случае нельзя рассматривать как узкую мораль островного народа. Напротив, в этом учении содержатся даже черты, сближающие его с христианским духом стран Америки и Европы. Если бы удалось сделать так, чтобы духовные течения современной Японии основывались на бусидо, это явилось бы вкладом в духовную культуру не только Японии. Это облегчило бы взаимопонимание между народами Европы и Америки и японским народом, что весьма ценно. И, возможно, способствовало бы делу международного мира. Профессору уже давно хотелось взять на себя, так сказать, роль моста между Востоком и Западом. Поэтому тот факт, что жена, фонарь-гифу и представленная этим фонарем японская культура гармонически сочетались у него в сознании, отнюдь не был ему неприятен.
Это чувство удовлетворения профессор испытывал уже не в первый раз, когда вдруг заметил, что, хотя он продолжал читать, мысли его ушли далеко от Стриндберга. Он сокрушенно покачал головой и опять со всем прилежанием уставился в строчки мелкой печати. В абзаце, за который он только что принялся, было написано следующее:
"...Когда актер находит удачное средство для выражения самого обыкновенного чувства и таким образом добивается успеха, он потом уже, уместно это или неуместно, то и дело обращается к этому средству как потому, что оно удобно, так и потому, что оно приносит ему успех. Это и есть сценический прием..."
Профессор всегда относился к искусству, в частности к сценическому, с полным безразличием. Даже в японском театре он до этого года почти не бывал. Как-то раз в рассказе, написанном одним студентом, ему попалось имя Байко. Это имя ему, профессору, гордившемуся своей эрудицией, ничего не говорило. При случае он позвал этого студента и спросил:
- Послушайте, кто такой этот - Байко?
- Байко? Байко - актер театра Тэйкоку в Маруноути. Сейчас он играет роль Мисао в десятом акте пьесы "Тайкоки", - вежливо ответил студент в дешевеньких хакама.
Поэтому и о различных манерах игры, которые Стриндберг критиковал своим простым и сильным слогом, у профессора собственного мнения совсем не имелось. Это могло интересовать его лишь постольку, поскольку ассоциировалось с тем, что он видел в театре на Западе во время своей заграничной командировки. По существу, он читал Стриндберга почти так же, как читает пьесы Бернарда Шоу учитель английского языка в средней школе, выискивая английские идиомы. Однако так или иначе, интерес есть интерес.
С потолка веранды свисает еще не зажженный фонарь-гифу. А в плетеном кресле профессор Хасэгава Киндзо читает "Драматургию" Стриндберга. Думаю, судя по этим двум обстоятельствам, читатель легко представит себе, что дело происходило после обеда в длинный летний день. Но это вовсе не значит, что профессор страдал от скуки. Сделать из моих слов такой вывод - все равно что намеренно стараться истолковать превратно чувства, с которыми я пишу... Но тут профессору пришлось прервать чтение Стриндберга на полуслове, - чистым наслаждениям профессора помешала горничная, доложившая вдруг о приходе посетителей. Как ни длинен день, люди, видимо, не успокоятся, пока не уморят профессора делами...
Отложив книгу, профессор взглянул на визитную карточку, поданную горничной. На картоне цвета слоновой кости было мелко написано: "Нисияма Токуко". Право, он как будто раньше с этой женщиной не встречался. У профессора был широкий круг знакомств, и, вставая с кресла, он на всякий случай перебрал в уме все вспомнившиеся ему имена. Однако ни одно подходящее не пришло ему в голову. Тогда профессор сунул визитную карточку в книгу вместо закладки, положил книгу на кресло и, беспокойно оправляя на себе легкое кимоно из шелкового полотна, опять мельком взглянул на висевший прямо перед ним фонарь-гифу. Вероятно, всякому случалось бывать в таком положении, и в подобных случаях ожидание более неприятно хозяину, который заставляет ждать, чем гостю, которого заставляют ждать. Впрочем, поскольку речь идет о профессоре, очень заботившемся о соблюдении своего достоинства, незачем особо оговаривать, что так обстояло всегда, даже если дело касалось и не такой незнакомой гостьи.
Выждав надлежащее время, профессор отворил дверь в приемную. Войдя, он выпустил дверную ручку, и почти в то же мгновение женщина лет сорока поднялась со стула ему навстречу. Гостья была одета в легкое кимоно лиловато-стального цвета, настолько изысканное, что профессор даже не мог его оценить; и там, где хаори из черного шелкового газа, слегка прикрывавшее грудь, расходилось, виднелась нефритовая застежка на поясе в форме водяного ореха. Что волосы у гостьи уложены в прическу "марумагэ" - это даже профессор, обычно не обращавший внимания на подобные мелочи, сразу заметил. Женщина была круглолица, с характерной для японцев янтарной кожей, по всей видимости - интеллигентная дама, мать семейства. При первом же взгляде профессору показалось, что ее лицо он уже где-то видел.
- Хасэгава, - любезно поклонился профессор: он подумал, что если они с гостьей уже встречались, то в ответ на его слова она об этом скажет.
- Я мать Нисиямы Конъитиро, - ясным голосом представилась дама и вежливо ответила на поклон.
Нисияму Конъитиро профессор помнил. Это был один из студентов, писавших статьи об Ибсене и Стриндберге. Он, кажется, изучал германское право, но со времени поступления в университет занялся вопросами идеологии и стал бывать у профессора. Весной он заболел воспалением брюшины и лег в университетскую больницу; профессор раза два его навещал. И не случайно профессору показалось, что лицо этой дамы он где-то видел. Жизнерадостный юноша с густыми бровями и эта дама были удивительно похожи друг на друга, словно две дыни.
- А, Нисияма-кун... вот как! - Кивнув, профессор указал на стул за маленьким столиком: - Прошу.
Извинившись за неожиданный визит и вежливо поблагодарив, дама села на указанный ей стул. При этом она вынула из рукава что-то белое, видимо носовой платок. Профессор сейчас же предложил ей лежавший на столе корейский веер и сел напротив.
- У вас прекрасная квартира.
Дама с преувеличенным вниманием обвела взглядом комнату.
- О нет, разве только просторная.
Профессор, привыкший к таким похвалам, пододвинул гостье холодный чай, только что принесенный горничной, и сейчас же перевел разговор на сына гостьи.
- Как Нисияма-кун? Особых перемен в его состоянии нет?
- Н-нет...
Скромно сложив руки на коленях, дама умолкла на минуту, а потом тихо произнесла, - произнесла все тем же спокойным, ровным тоном:
- Да я, собственно, и пришла из-за сына, с ним случилось несчастье. Он был многим вам обязан...
Профессор, полагая, что гостья не пьет чай из застенчивости, решил, что лучше самому подать пример, чем назойливо, нудно угощать, и уже собирался поднести ко рту чашку черного чая. Но не успела чашка коснуться мягких усов, как слова дамы поразили профессора. Выпить чай или не выпить?.. Эта мысль на мгновение обеспокоила его совершенно независимо от мысли о смерти юноши. Но не держать же чашку у рта до бесконечности! Решившись, профессор залпом отпил полчашки, слегка нахмурился и сдавленным голосом проговорил:
- О, вот оно что!
- ...и когда он лежал в больнице, то часто говорил о вас. Поэтому, хотя я знаю, что вы очень заняты, я все же взяла на себя смелость сообщить вам о смерти сына и вместе с тем выразить свою благодарность...
- Нет, что вы...
Профессор поставил чашку, взял синий вощеный веер и с прискорбием произнес:
- Вот оно что! Какое несчастье! И как раз в том возрасте, когда все впереди... А я, не получая из больницы вестей, думал, что ему лучше... Когда же он скончался?
- Вчера был как раз седьмой день.
- В больнице?
- Да.
- Поистине неожиданно!
- Во всяком случае, все было сделано, все возможное, значит - остается только примириться с судьбой. И все же, когда это случилось, - я нет-нет да и начинала роптать. Нехорошо.
Во время разговора профессор вдруг обратил внимание на странное обстоятельство: ни на облике, ни на поведении этой дамы никак не отразилась смерть родного сына. В глазах у нее не было слез. И голос звучал обыденно. Мало того, в углах губ даже мелькала улыбка. Поэтому, если отвлечься от того, что она говорила, и только смотреть на нее, можно было подумать, что разговор идет о повседневных мелочах. Профессору это показалось странным.
...Очень давно, когда профессор учился в Берлине, скончался отец нынешнего кайзера, Вильгельм I. Профессор услышал об этом в своем любимом кафе, и, разумеется, известие не произвело на него особо сильного впечатления. С обычным своим энергичным видом, с тросточкой под мышкой он возвращался к себе в пансионат, и тут, едва только открылась дверь, как двое детей хозяйки бросились ему на шею и громко расплакались. Это были девочка лет двенадцати в коричневой кофточке и девятилетний мальчик в коротких синих штанишках. Не понимая, в чем дело, профессор, горячо любивший детей, стал гладить светловолосые головки и ласково утешать их, приговаривая: "Ну в чем дело, что случилось?" Но дети не унимались. Наконец, всхлипывая, они проговорили: "Дедушка-император умер!"
Профессор удивился тому, что смерть главы государства оплакивают даже дети. Но это заставило его задуматься не только над отношениями между царствующим домом и народом. На Западе его, японца, приверженца бусидо, постоянно поражала непривычная для его восприятия импульсивность европейцев в выражении чувств. Смешанное чувство недоверия и симпатии, которое он в таких случаях испытывал, он до сих пор не мог забыть, даже если бы хотел. А теперь профессор сам удивлялся тому, что дама не плачет.
Однако за первым открытием немедленно последовало второе.
Это случилось, когда от воспоминаний об умершем юноше они перешли к мелочам повседневной жизни и вновь вернулись к воспоминаниям о нем. Вышло так, что бумажный веер, выскользнув из рук профессора, упал на паркетный пол. Разговор не был настолько напряженным, чтобы его нельзя было на минуту прервать. Поэтому профессор нагнулся за веером. Он лежал под столиком, как раз возле спрятанных в туфли белых таби гостьи.
В эту секунду профессор случайно взглянул на колени дамы. На коленях лежали ее руки, державшие носовой платок. Разумеется, само по себе это еще не было открытием. Но тут профессор заметил, что руки у дамы сильно дрожат. Он заметил, что она, вероятно, силясь подавить волнение, обеими руками изо всех сил комкает платок, так что он чуть не рвется. И, наконец, он заметил, что в тонких пальцах вышитые концы смятого шелкового платочка подрагивают, словно от дуновения ветерка. Дама лицом улыбалась, на самом же деле всем существом своим рыдала.
Когда профессор поднял веер и выпрямился, на лице его было новое выражение: чрезвычайно сложное, в какой-то мере театрально преувеличенное выражение, которое складывалось из чувства почтительного смущения оттого, что он увидел нечто, чего ему видеть не полагалось, и какого-то удовлетворения, проистекавшего из сознания этого чувства.
- Даже я, не имея детей, хорошо понимаю, как вам тяжело, - сказал профессор тихим, прочувствованным голосом, несколько напряженно запрокинув голову, как будто он смотрел на что-то ослепляющее.
- Благодарю вас. Но теперь, как бы там ни было, это непоправимо.
Дама слегка наклонила голову. Ясное лицо было по-прежнему озарено спокойной улыбкой.


Прошло два часа. Профессор принял ванну, поужинал, затем поел вишен и опять удобно уселся в плетеное кресло на веранде.
В летние сумерки долго еще держится слабый свет, и на просторной веранде с раскрытой настежь стеклянной дверью все никак не темнело. Профессор давно уже сидел в полусумраке, положив ногу на ногу и прислонившись головой к спинке кресла, и рассеянно глядел на красные кисти фонаря-гифу. Книга Стриндберга снова была у него в руках, но, кажется, он не прочел ни одной страницы. Вполне естественно. Мысли профессора все еще были полны героическим поведением госпожи Нисиямы Токуко.
За ужином профессор подробно рассказал обо всем жене. Он похвалил поведение гостьи, назвав его бусидо японских женщин. Выслушав эту историю, жена, любившая Японию и японцев, не могла не отнестись к рассказу мужа с сочувствием. Профессор был доволен тем, что нашел в жене увлеченную слушательницу. Теперь в сознании профессора на некоем этическом фоне вырисовывались уже три представления - жена, дама-гостья и фонарь-гифу.
Профессор долго пребывал в такой счастливой задумчивости. Но вдруг ему вспомнилось, что его просили прислать статью для одного журнала. В этом журнале под рубрикой "Письма современному юношеству" публиковались взгляды различных авторитетов на вопросы морали. Использовать сегодняшний случай и сейчас же изложить и послать свои впечатления?.. При этой мысли профессор почесал голову.
В руке, которой профессор почесал голову, была книга. Вспомнив о книге, он раскрыл ее на недочитанной странице, которая была заложена визитной карточкой. Как раз в эту минуту вошла горничная и зажгла над его головой фонарь-гифу, так что даже мелкую печать можно было читать без затруднения. Профессор рассеянно, в сущности, не собираясь читать, опустил глаза на страницу. Стриндберг писал:
"В пору моей молодости много говорили о носовом платке госпожи Хайберг, кажется парижанки. Это был прием двойной игры, заключавшейся в том, что, улыбаясь лицом, руками она рвала платок. Теперь мы называем это дурным вкусом..."
Профессор опустил книгу на колени. Он оставил ее раскрытой, и на странице все еще лежала карточка Нисиямы Токуко. Но мысли профессора были заняты уже не этой дамой. И не женой, и не японской культурой. А чем-то еще неясным, что грозило разрушить безмятежную гармонию его мира. Сценический прием, мимоходом высмеянный Стриндбергом, и вопросы повседневной морали, разумеется, вещи разные. Однако в намеке, скрытом в прочитанной фразе, было что-то такое, что расстраивало благодушие разнеженного ванной профессора. Бусидо и этот прием...
Профессор недовольно покачал головой и стал снова смотреть вверх, на яркий свет разрисованного осенними травами фонаря-гифу.





Кажется, все предусмотрено в мире профессора, все по науке...
Да только реальность всякий раз остается невидимой, как каждый пятнадцатый камень сада Рёандзи...
Мудры или не очень дальновидны доказательства Гёделя о неполноте знаний системы?

Хайдеггер заверил, что ходьба по герменевтическому кругу развивает
...
А, может быть, только кажется, что всё это создает повод  для мышления...
Может, это только повод  для надуманности, пустой концептуализации, резонерства или аффективно-когнитивных спекуляций...
Или для пустых и навсегда исчезающих слов...
Или просто для молчания...
Хотя...




 
Вся эта бездна звёздных вариантов — миров, которых миллионы лет уж нет, а свет от них, как свет лучистых глаз со старых фотографий, всё чарует...
Медитативная непостижимость мира — совсем не та непостижимость, что сквозь пальцы вытекает, когда его несметные богатства мы берём горстями, умелыми ладонями своих классификаций.
Простой вопрос: как там они проводят инвентаризацию камней, коль хоть один из них всегда не виден? Они их, верно, метят красной краской, сверяют номер по бумагам, крыжат...
На полюсах знакомых книжных звёзд - ригидность, сенситивность, агрессивность... - подшипники осей мировоззрения, которое должно помочь постигнуть наши души. Постичь или постигнуть? Ах, уже постигло... Постигла нас тяжёлая утрата — извечной и непостижимой наивной лёгкости божественной души.
Теперь что говорить о чём-то недоступном!
Лучше протрём очки удобной нам системы взглядов, натянем крепкие дуальные поводья и весело вернёмся к прежним схемам: глаза и уши, руки - ноги, верх - низ, туда - оттуда, меж берегами, между стульев, свет или тень...
Вот это мне понятней...





МЕСТО ПОД СОЛНЦЕМ
 


 
NMelnikova

На самом деле, все мы делимся не на белых и черных, мужчин и женщин или евреев и антисемитов. Мы делимся на отличников и... двоечников. И между нами веками длится классовая борьба.
Отличники встают рано, причем далеко не всегда потому, что они — жаворонки. Они встают рано потому, что им надо. Если рано им случайно вставать не надо, они встают поздно. Поздно — это в десять утра. Ну ладно, в одиннадцать. Самый край — в двенадцать, со словами «сколько можно спать». Отличникам вообще свойственно задавать самим себе и окружающим риторические вопросы. Например, «когда, если не сегодня, я буду это делать?», «сколько твое безделье может продолжаться?» и «неужели ты не понимаешь, что...». «Неужели ты не понимаешь?» — ключевой вопрос отличников. Они не понимают, как можно не понимать.
Двоечники не понимают.
Отличники работают в системах. Им это важно. При этом им важно, чтобы в системе, где они работают, их ценили. Если в системе, где они работают, их не ценят, отличники ищут новую систему. Самая большая награда для отличника — когда система их сначала не ценила, а теперь ценит. Самое страшное наказание — провалиться в глазах системы. Если отличника спросить «кто ты», он честно ответит: «Инженер-технолог». Если спросить «кто ты» двоечника, он ответит: «Вася».
Основная причина всех действий отличника — убежденность, что так надо.
Надо хорошо учиться, надо получать хорошие оценки за экзамены, надо найти хорошую работу (а как же иначе?), а на этой хорошей работе надо сделать карьеру, потому что карьеру делать надо. Да, еще по той же причине они моют грязную посуду. Двоечники тоже моют грязную посуду.
Когда заканчивается чистая.
Первичное расслоение происходит в школе. Отличника узнать легко, и вовсе не по очкам или по умному лицу. Отличник — это тот, кто Делает Уроки.
Каждый день. Приходит домой после школы, переодевается в домашнюю одежду, разогревает обед, обедает — и садится. Иной отличник скор и легок, поэтому садится он на полчаса, и за полчаса у него все готово.
Другой отличник основателен и упорен, поэтому его уроки делаются целый вечер. Есть даже такие, которые ежедневно делают Уроки на Послезавтра — но это особая категория человечества, и речь сейчас не о них.
Сделав уроки, отличник улыбается и потягивается. Если он — Истинный Отличник, он может после этого еще и собрать портфель. Впрочем, это необязательно — я знала одного настоящего отличника, за которого все десять школьных лет портфель собирала мама.
А теперь быстро поднимите руку те, кто регулярно строчил домашнюю математику на подоконнике в туалете напротив кабинета химии на пятом этаже. С вами все ясно. Вы наверняка еще помните, что на средней величины домашнее задание нужна обычная перемена (десять минут) в пятом классе и большая (двадцать) — в восьмом. Что? Не «строчил», а «сдувал»?
Сами вы «сдувал». Чтобы спокойно списать задание по любому предмету, не нужна никакая перемена. Нужна последняя парта и урок биологии. Можно литературы.
Но сдувание — это детский сад. Высший пилотаж двоечника — сделать домашнее задание самому, причем на том самом уроке, на который он задан.
Желательно сидя не на последней, а на первой парте. Сделать блестяще, с выдумкой, с переподвыподвертом и, сделав, немедленно вызваться отвечать.
Ответить так, что преподаватель заплачет от восторга, получить законную пятерку с бантиком и, сев на место, углубиться наконец в чтение второго тома сочинения Освальда Шпенглера «Закат Европы». Ради которого и нужно было ответить добровольно, чтоб потом не дергали. На такое способен только истинный, глубинный, не побоюсь этого слова, духовный двоечник.
Которому в общем-то все равно, чем заниматься, лишь бы было интересно и не дергали. К сожалению, сочетание «интересно» и «не дергали» в школе (да и в жизни) бывает редко, поэтому ради своего смысла жизни двоечнику приходится трудиться куда упорней, чем отличнику. Если он, конечно, достаточно трудолюбив, чтобы это делать.
Оценки не говорят нам ни о чем. На доске «Гордость школы» висят вперемешку как портреты отличников, так и портреты двоечников. У последних ничуть не меньше высоких оценок, похвальных грамот и побед на физико-математических олимпиадах, а среди первых есть масса хмурых середнячков. Дело не в баллах, дело в подходе.
Отличник на любое
- Зачем?
отвечает:
- Надо!
Двоечник на любое
- Надо!
отвечает:
- Зачем?
 
***

По окончании школы отличники и двоечники выкатываются в большую жизнь.
Отличникам там легко, слово «надо» ведет их за собой. Двоечникам сложнее: им приходится изо всех сил думать, как бы выкрутиться так, чтобы ничем не поступиться. Поступаться двоечники не любят. Это, пожалуй, второе существенное различие между двумя классами: отличник твердо знает, чем нужно и должно поступиться, дабы достичь того, чего Надо достичь. Двоечник абсолютно уверен, что поступаться не имеет смысла ничем, поэтому поступается он только тем, что ему неважно. Ему многое неважно. Собственно, ему по-прежнему важно исключительно, чтобы было интересно и особо не дергали. В слове «особо» проявляется последняя уступка, которую двоечник делает обществу.
Отличник работает как плуг: равномерно пашет, оставляя за собой глубокую борозду.
Двоечник работает как взрыв. Пусто, пусто, пусто, покер.
И отличники, и двоечники бывают талантливыми. И двоечники, и отличники бывают блестящими. Из блестящих отличников получаются миллионеры и президенты корпораций, а из блестящих двоечников — писатели-поэты, программисты-инженеры и прочая творческая соль земли, не отягощенная излишней социализацией.
Из нормальных способных отличников выходят хорошие специалисты с приличной зарплатой. Из нормальных способных двоечников получаются люди свободных профессий, работающие на себя и получающие то штуку в день, то фигу в месяц. К тому же в любой системе исправно кормится довольно большое количество двоечников, которые время от времени подают более или менее гениальные идеи, за что им сквозь зубы прощают постоянные опоздания, отпуска в самый неподходящий момент и непрерывные кончины любимых родственников во все остальное время.
Из неудачных отличников все равно получаются неплохие специалисты с нормальной зарплатой — просто потому, что абсолютно неудачных отличников не бывает. Отличники так устроены: они не в состоянии работать плохо.
А вот что получается из неудачных двоечников, не знает никто. Потому что кто же из гордых двоечников сознается даже себе самому в том, что именно он — неудачный?
Два класса, как и положено, испытывают друг к другу классовую ненависть.
Отличники считают двоечников везучими бездельниками, получающими дары от жизни за красивые глаза. Если при этом конкретный двоечник хотя бы неудачлив в той сфере, которая кажется отличнику наиболее важной (скажем, у него постоянно нет денег, потому что он не готов работать в системе, или он лишен личной жизни, потому что кто ж пойдет за такое счастье), отличники готовы отнестись к нему снисходительно. Но если двоечник живет, как считает нужным, работает, как ему нравится, имеет за это много денег и счастливо влюблен — любой отличник при виде него испытает законное возмущение. Лучше всего двоечнику быть пьяницей — тогда отличники будут его любить. Потому что сами они, разумеется, никогда.
Двоечники, со своей стороны, убеждены, что отличники — примитивные зануды, не умеющие вставать не по будильнику и жить не по указке.
Смягчить их отношение может, допустим, явное отвращение отличника к собственной работе. Или небольшая клиническая депрессия, а еще лучше — нервный срыв. Или хотя бы осознание отличником бедности своей серенькой дорожки перед вершинами горного пути свободного двоечника. Если же отличник занят важным и интересным делом, получает большие деньги, здоров и, хоть убей, не понимает, чем его жизнь хуже жизни Ван Гога без ушей, — гордая птица двоечник будет его презирать. Это презрение сродни тому, которым обливает веснушчатый пацан с дыркой на штанах и пальцами в чернилах аккуратного мальчика с челочкой и носовым платком.
Зато тот, с веснушками, может бегать по лужам и пинать консервные банки.
Зато этого, с челочкой, постоянно ставят ему в пример. В глубине души оба класса смутно завидуют друг другу — потому что та, вторая сторона, умеет то, чего не умеет эта.

 
***

Отличница точно знает, что в доме должна быть еда, в холодильнике — продукты, а полы в квартире надо мыть хотя бы раз в неделю.
Двоечница считает, что между мужчиной и женщиной должно быть равноправие. Равноправие выражается в том, что она выходит за него замуж, а он делает за нее все остальное.
Отличница заводит детей, потому что она женщина, воспитывает их, потому что она мать, и помогает родителям, потому что она дочь.
Двоечница заводит детей, потому что интересно, какие у них будут рожи, не воспитывает их вообще, потому что и так сойдет, и помогает родителям, потому что иначе они не отстанут.
Отличница никогда не пустит своего мужа на работу в грязной рубашке.
Двоечница не считает нужным проверять, надел ли он рубашку вообще.
Отличница скорее удавится, чем подаст семье на ужин сосиски.
Двоечница скорее удавится, чем задумается об ужине.
Да, а еще отличницы умеют гладить. Белье. Утюгом. Двоечницы, как правило, считают, что «чистое» означает «красивое», а гладят чаще всего голую кожу. Рукой. Впрочем, это отличницы тоже умеют — когда находят время, свободное от дел.
А зато отличница следит за модой, за фигурой, за лишним весом и за репутацией семьи.
А зато двоечница не знает, что слово «оргазмы» существует в единственном числе.
Логично было бы предположить, что межклассовых браков почти не бывает, но это не так. Двоечники часто любят отличниц — потому как порядок в доме и без вопросов ясно, кто у нас в паре, блин, творческая личность.
Отличники порой влюбляются в двоечниц, потому что стирать носки невелико искусство, а вот настолько искренне улыбаться, спрашивая «Милый, что у нас на ужин?», умеет далеко не всякий.
Создаются, безусловно, и идеальные пары. Двое отличников, живущие вместе, могут достичь невиданных карьерных высот, заработать миллионы, выстроить огромный дом и вырастить кучу румяных детей. А влюбленные двоечники способны изобрести вечный двигатель, соорудить из него аэроплан и улететь куда-нибудь к такой-то матери и всеобщему удовлетворению.
Но двоим отличникам при этом часто невыносимо скучно друг с другом.
А пара двоечников зарастет грязью по уши и умрет от голода, потому что ни один из них не согласится встать пораньше, чтобы пойти и получить на вечный двигатель патент. Точнее, один согласится, но проспит. А второй пообещает его разбудить, но забудет.

 
***

Вы считаете, я преувеличиваю? Ну да. Я и сама так считаю. Но попробуйте вспомнить, в котором часу вы вчера вставали. И кто при этом лежал с вами рядом. И что он делал. И что вы о нем подумали. И почему вы ему этого не сказали.
 
 

Комфортнее пользоваться конечным в своих возможностях разумом тогда, когда имеешь дело с чем-то конечным по возможным вариациям, стабильным, на что можно всегда надёжно опереться. Симметрии, фракталы... 
А есть ли у людей эти надёжные вечные опоры?
Или они так зыбки и так фатально зависят от самих людей, как пишет об этом Б.Окуджава?


Круглы у радости глаза и велики у страха, 
и пять морщинок на челе от празднеств и обид... 
Но вышел тихий дирижер, но заиграли Баха, 
и все затихло, улеглось и обрело свой вид. 
Все стало на свои места, едва сыграли Баха... 
Когда бы не было надежд - на черта белый свет? 
К чему вино, кино, пшено, квитанции Госстраха 
и вам - ботинки первый сорт, которым сносу нет? 
"Не все ль равно: какой земли касаются подошвы? 
Не все ль равно: какой улов из волн несет рыбак? 
Не все ль равно: вернешься цел или в бою падешь ты, 
и руку кто подаст в беде - товарищ или враг?.." 
О, чтобы было все не так, чтоб все иначе было, 
наверно, именно затем, наверно, потому 
играет будничный оркестр привычно и вполсилы, 
а мы так трудно и легко все тянемся к нему. 
Ах музыкант мой, музыкант, играешь, да не знаешь, 
что нет печальных и больных и виноватых нет, 
когда в прокуренных руках так просто ты сжимаешь, 
ах музыкант мой, музыкант, черешневый кларнет!
 




 
 
 
 
« Пред.   След. »
© 2018 10й КАБИНЕТ
Website Security Test