Главное меню
Главная
Новости
Материалы
Справочник
 
Главная arrow Материалы arrow Психодиагностическое изучение мышления arrow Групповая динамика шизофрении
Групповая динамика шизофрении Печать E-mail


ГРУППОВАЯ  ДИНАМИКА  ШИЗОФРЕНИИ


Бейтсон Г.


Во-первых, я собираюсь придать очень четкий смысл названию этой статьи. Основной смысл, связанный со словом "группа" в моем употреблении, состоит в близких отношениях между ее членами. Нас не волнуют те феномены, которые возникают в экспериментальных группах студентов старших курсов, не имеющих ни привычной дифференциации ролей, ни ранее заданных коммуникационных привычек. Группа, на которую я главным образом ссылаюсь - это семья. В основном это те семьи, где способ, которым родители приспособлены к окружающему миру, не производит впечатления очень уж девиантного, тогда как один или более детей имеют бросающиеся в глаза отличия от нормального населения по частоте и характеру своих реакций. Я также буду размышлять о других аналогичных группах, например заведениях "палатного" (ward) типа (тюрьма, больница), которые работают таким образом, что стимулируют шизофреническое или шизофреноидное поведение некоторых своих членов.
 

Слово "динамика" свободно и повсеместно используется во всех исследованиях личностных взаимодействий, особенно делающих акцент на изменении и обучении субъекта. Хотя мы и следуем этой конвенции, это слово употребляется ошибочно. Оно порождает абсолют но ложные аналогии с физикой.

"Динамика" - это терминология, изобретенная физиками и математиками для описания определенных событий. В этом строгом смысле удар одного биллиардного шара о другой есть субъект динамики, но было бы языковой ошибкой сказать, что биллиардные шары выказывают "поведение". Динамика уместна для таких описаний событий, которые можно проверить спросив, не противоречат ли они Первому Закону Термодинамики или Закону Сохранения Энергии. Когда один биллиардный шар ударяет другой, движение второго энергетизируется ударом первого. Такого рода переносы энергии являются центральным объектом внимания динамики. Нас однако мало волнуют последовательности событий, имеющих такие характеристики. Если я бью ногой камень, движение камня энергетизируется ударом. Если же я бью собаку, ее поведение может конечно быть частично консервативным, т.е. если удар достаточно силен, она может последовать по Ньютоновской траектории, но это всего лишь физика. Гораздо важнее то, что она может выдать реакцию, энергетизированную не ударом, а ее метаболизмом - она может обернуться и укусить.
 

Я думаю, это и есть именно то, что подразумевается под магией. Область интересующих нас феноменов всегда характеризуется тем фактом, что "идеи" могут влиять на события. Для физика эта гипотеза является магической. Ее нельзя проверить, исследовав сохранение энергии.
 

Все это однако было лучше и более строго сказано Bertalanffy, что дает мне возможность продолжить исследование сферы явлений, где происходит коммуникация. Мы согласимся на конвенциональный термин "динамика" с тем условием, что следует ясно понимать, что мы не говорим о динамике в физическом смысле.
 

Роберт Льюис Стивенсон в своей "Бедняжке" [1] дал возможно самую яркую характеристику этой магической сферы: "в моих мыслях любая вещь этого мира так же хороша, как и другая; сгодится и лошадиная подкова". Слово "да", постановка "Гамлета" или инъекция эпинефрина в нужную точку поверхности мозга могут быть взаимозаменяемы. Любое из них в соответствии с установленными коммуникационными конвенциями может быть утвердительным (или отрицательным) ответом на любой вопрос. В знаменитом послании "одна, если сушей, две, если морем" фактически использовались лампы, но с точки зрения теории коммуникации эти вещи могли быть чем угодно от цугриков (aardvarks) до зигоматических дуг.
 

Конечно, известие о том, что согласно ныне установленным коммуникационным конвенциям все что угодно может означать все что угодно, приводит в замешательство. Но в этой магической сфере и это еще не все. В соответствии с коммуникационным конвенциям, лошадиная подкова не только может означать все что угодно, она также одновременно может служить сигналом, изменяющим сами коммуникационные конвенции. Мои пальцы, скрещенные за спиной, могут изменить тональность и импликации чего угодно. Я припоминаю пациента-шизофреника, который, как и многие другие шизофреники, имел затруднения с личными местоимениями; особенно же он не любил писать свое имя. У него было множество вымышленных имен для альтернативных аспектов себя. Больничная организация, членом которой он являлся, требовала от него расписаться для получения пропуска. Но он долго не получал пропуска, поскольку настаивал на том, чтобы подписаться одним из вымышленных имен. Однажды он упомянул, что собирается на выход. Я сказал: "так ты подписался?" Он сказал "да" со странной ухмылкой. Его настоящее имя было, скажем, Edward W. Jones. В действительности же он подписался W. Edward Jones. Больничный персонал не заметил разницы. Им показалось, что они выиграли битву и заставили его вести себя разум но. Но для него самого это означало: "он (настоящий я) не подписался". Он выиграл битву. Как будто его пальцы были перекрещены за спиной.
 

Вся коммуникация имеет эту характеристику - она может быть магически модифицирована сопроводительной коммуникацией. На этой конференции мы описывали различные способы взаимодействия с пациентами, наши действия и наши стратегии, как они нам представляются. Было бы гораздо труднее обсуждать наши действия с точки зрения пациентов. Как нам изменить свою коммуникацию с пациентами, чтобы получаемый ими опыт был терапевтическим?
 

Appleby, например, описал серию процедур в своем отделении, и если бы я был шизофреником, я бы вероятно сказал, что все это звучит очень профессионально. Он рассказал нам с цифрами и очень убедительно, что его программа имеет успех, и в документальной части он несомненно говорит правду. Однако его описание своей программы не является полным. Тот опыт, который программа дает пациентам, должен быть чем-то более живым, чем те сухие кости, которые он описал.
 

Как будто бы он рассказал нам, что некоторое музыкальное произведение написано в тональности до-мажор, и попросил нас поверить, что это скелетное заявление в достаточной степени объясняет нам, почему данное произведение определенным образом изменило настроение слушателя. Что упускается в таких описаниях - это невероятная сложность коммуникационных модуляций. Музыка - это именно эти модуляции.
 

Для дальнейшего исследования магической сферы коммуникации я перейду от музыки к широким биологическим аналогиям. Все организмы частично детерминированы генетикой, т.е. комплексной констелляцией сообщений, переносимых главным образом хромосомами. Мы являемся продуктами коммуникационного процесса, разнообразно модифицированного воздействиями окружающей среды. Из этого следует, что различия между родственными организмами, скажем, между крабом и раком или между высоким горохом и низким горохом, всегда должны принадлежать к тем различиям, которые могут быть произведены изменениями и модуляциями в констелляции сообщений. Иногда эти изменения в системе сообщений будут относительно конкретными - сдвиг от "да" к "нет" при ответе на некоторый вопрос, определяющий сравнительно поверхностные анатомические детали. Полная картина животного может быть изменена всего лишь одной точкой во всем полутоновом блоке; либо изменение может модифицировать или модулировать всю систему генетических сообщений, причем каждое сообщение в системе может выглядеть по-другому, сохраняя тем не менее прежние отношения со всеми соседними сообщениями. Я полагаю, что именно эта стабильность отношений между сообщениями под воздействием изменений в одной части констелляции оправдывает французский афоризм "чем больше все меняется, тем больше все остается по-прежнему". Является общепризнанным фактом, что изображение черепов различных антропоидов в косоугольных координатах демонстрирует фундаментальное подобие отношений и систематическую природу трансформации одного вида в другой [2].
 

Все сообщения или части сообщений подобны фразам или последовательностям уравнений, которые математик заключает в скобки. За скобками всегда может стоять множитель или определитель, который изменит общий смысл фразы. Более того, эти множители всегда можно добавить, даже спустя годы. В противном случае психотерапия не могла бы существовать. Пациент имеет право и даже вынужден заявить: "Моя мать унижала меня так-то и так-то, поэтому я сейчас болен; а поскольку эти травмы случились в прошлом, то они не могут быть изменены. Следовательно, я не могу поправиться". В сфере коммуникации события прошлого образуют цепь старых лошадиных подков, и смысл этой цепи может быть изменен и постоянно изменяется. То, что существует сегодня - это только послания о прошлом, которые мы называем воспоминаниями, и эти послания можно заключать в рамки и модулировать от момента к моменту.
 

До этого момента казалось, что сфера коммуникации становится все более и более сложной и гибкой и все менее поддающейся анализу. Однако введение концепции группы - принятие во внимание множества лиц - неожиданно упрощает этот запутанный клубок скользящих и ускользающих смыслов. Если мы трясем в мешке камни неправильной формы или подвергаем их почти случайным ударам волн на берегу моря, то даже на грубом физическом уровне будет происходить постепенное упрощение системы: камни станут напоминать друг друга. В конечном счете они все станут сферическими, но на практике мы обычно встречаем их в виде округлой гальки. Определенные формы гомогенизации являются результатом многочисленных столкновений даже на грубом физическом уровне. Если же сталкивающиеся сущности являются организмами, способными к сложному обучению и коммуникации, то вся система быстро двигается либо к униформности, либо к той увеличивающей простоту систематической дифференциации, которую мы называем организацией. Если же сталкивающиеся сущности имеют различия, эти различия будут изменяться либо в направлении уменьшения различий, либо в направлении достижения взаимного соответствия или комплементарности. Среди людей, происходят ли изменения в направлении гомогенизации или же комплементарности, достигается согласие о предпосылках, касающихся значения и уместности сообщений и других актов в контексте отношений. Я не стану вдаваться в сложные вопросы обучения, связанные с этим процессом, а вернусь к проблеме шизофрении.

Индивидуум, т.е. идентифицированный пациент, существует внутри семейного окружения, но если мы смотрим на него изолированно, можно отметить некие особенности его коммуникационных привычек. Эти особенности могут быть отчасти детерминированы генетикой или физиологическими обстоятельствами, однако по-прежнему имеет смысл задать вопрос о функции этих особенностей в той коммуникационной систем е, частью которой он является - в семье. В определенном смысле, некоторое число живых существ было подвергнуто взаимной утряске, и один из них получился очевидно отличным от остальных. Мы должны поинтересоваться не только различием материала, из которого может быть сделан этот индивидуум, но также тем, как его отличительные характеристики развились в системе семьи. Можно ли в особенностях данного пациента увидеть соответствие, т.е. либо гомогенность, либо комплементарность характеристикам других членов группы? Мы не сомневаемся, что значительная часть шизофренической симптоматологии в определенном смысле выучена либо основана на опыте, но организм может выучить только то, чему его учат обстоятельства жизни и опыт обмена сообщениями с окружающими. Он не может учиться случайно. Он может учиться только походить или не походить на окружающих. Перед нами, следовательно, стоит необходимая задача исследования опыта, являющегося фоном шизофрении.
 

Мы коротко опишем то, что мы называем гипотезой double bind, более полно описанную в других местах [4]. Эта гипотеза состоит из двух частей: формального описания коммуникационных привычек шизофреника и формального описания тех последовательностей опыта, которые по всей видимости могли бы обучить индивидуума его специфическим искажениям коммуникации.
 

Эмпирически мы обнаруживаем, что описание симптомов в целом является удовлетворительным, и что семьи шизофреников характеризуются последовательностями, предсказанными гипотезой.
 

Типично, шизофреник изымает из своих сообщений все, что эксплицитно или имплицитно указывает на отношения между ним и лицом, к которому он адресуется. Шизофреники обычно избегают местоимений первого и второго лица. Они избегают сообщать о том, какого рода сообщение они передают - буквальное или метафорическое, ироническое или прямое. Похоже, что они затрудняются со всеми сообщениями и значимыми действиями, подразумевающими близкий контакт между собой и другими. Может быть равно невозможно получить как пищу, так и отказ дать пищу.
 

Улетая в Гонолулу на конференцию Американской Ассоциации Психиатров, я сказал своему пациенту, что я улетаю и куда я улетаю. Он посмотрел в окно и сказал: "Этот самолет летает ужасно медленно".
 

Можно наблюдать, что шизофреник избегает или искажает все, что могло бы идентифицировать либо его самого, либо лицо, к которому он обращается. Он может устранить все, указывающее на принадлежность этого сообщения, и как часть этого - отношения между двумя идентифицируемыми людьми с определенными стилями и предпосылками, управляющими их поведением в этих отношениях. Он может избегать всего, что дало бы возможность другому интерпретировать его слова. Он может скрывать, что он говорит метафорами или специальным кодом, и он постарается исказить или скрыть любую связь с пространством и временем. Если взять за аналогию телеграфный бланк, можно сказать, что он опускает все, что должно быть вписано в операционную часть бланка, и модифицирует текст сообщения для искажения или сокрытия любых указаний на эти мета-коммуникационные элементы нормального целостного сообщения. Остающееся скорее всего будет метафорическим высказыванием, не помеченным как таковое. В крайних случаях не остается ничего, кроме тупого разыгрывания сообщения "между нами нет отношений".
 

Все эти наблюдения можно просуммировать сказав, что шизофреник общается так, как будто он ожидает наказания всякий раз, когда он показывает, что считает себя правым в своем видении контекста своего собственного сообщения.
 

Концепция double bind, являющаяся центральной для этиологической половины нашей гипотезы, теперь может быть суммирована в положении, что она является опытом наказания именно за свою правоту в видении контекста. Наша гипотеза предполагает, что повторяющийся опыт наказания в последовательностях такого рода приведет к такому привычному поведению индивидуума, словно он ожидает такого наказания.
 

Мать одного из наших пациентов обрушила осуждение на своего мужа за его отказ в течение пятнадцати лет передать ей контроль над финансами семьи. Отец пациента сказал: "Я признаю, что не передавать тебе эти дела было моей большой ошибкой, я признаю это. Я это исправил. Мои причины, по которым я думаю, что это было ошибкой, совершенно отличаются от твоих, но я признаю, что это было моей очень серьезной ошибкой".


Мать:  - Да ты просто шутишь.
Отец:  - Нет, я не шучу.
Мать:  - Хорошо, но когда ты это сделал, мы уже влезли в долги, и я не понимаю, почему ты об этом не говорил. Я думаю, женщина должна знать.
Отец:  - Может, по той же причине, почему Джо (их сын-психотик) никогда тебе не говорит о своих проблемах в школе.
Мать:  - Ловко ты вывернулся.


Паттерном такого обмена является просто последовательная дисквалификация каждого замечания отца. Ему постоянно говорят, что его сообщения не представляют ценности. Они принимаются так, словно они отличаются от того, чем они являются в его представлении.
 

Можно сказать, что его наказывают и если он прав в своем видении собственных намерений, и если его ответ соответствует ее высказыванию.
 

Однако с ее точки зрения, напротив, кажется, что это он бесконечно неправильно понимает ее, и это есть одна из самых характерных черт той динамической системы, которая окружает шизофрению - или ей является. Каждый терапевт, имевший дело с шизофрениками, узнает эту постоянно возвращающуюся ловушку. Пациент своими интерпретациями слов терапевта старается доказать, что терапевт не прав, и он делает это потому, что ожидает от терапевта неправильной интерпретации его (пациента) слов. Петля становится взаимной. В отношениях достигается положение, когда ни одна из сторон не в состоянии получить или отправить мета-коммуникационное сообщение без искажений.
 

Однако в таких отношениях обычно имеется асимметрия. Doublebinding такого рода является взаимным и становится видом борьбы, и обычно кто-то в ней побеждает. Мы намеренно выбрали работу с семьями, в которых один из детей является идентифицированным пациентом; отчасти по этой причине по нашим данным предположительно нормальные родители побеждают идентифицированного как психотика более молодого члена группы. В подобных случаях асимметрия принимает любопытную форму, когда идентифицированный пациент жертвует собой для поддержания священной иллюзии наличия смысла в речах родителя. Ради близости с этим родителем он должен пожертвовать своим правом показывать, что он замечает любые мета-коммуникационные неконгруентности, даже если его восприятие этих неконгруентностей является правильным.
 

Существует, следовательно, любопытное неравенство в распределении осознания происходящего. Пациент может знать, но не может говорить, чем позволяет родителям не знать, что он или она делает. Пациент является сообщником бессознательного лицемерия родителей. Результатом является величайшая несчастность и величайшие, но всегда систематические, искажения коммуникации.

Более того, эти искажения всегда являются именно такими, какие казались бы уместными, если бы жертвы были поставлены перед ловушкой, избежать которую можно только ценой разрушения самой природы самости. Эта парадигма изящно иллюстрируется в заслуживающем быть процитированным целиком отрывке из биографии Самуэля Батлера, которую написал Фестинг Джонс [5].
 

Батлер пришел на обед к мистеру Зеебому, где он встретил Скерчли, который рассказал им о ловушке для крыс, изобретенной кучером мистера Тейлора.

 

Крысиная ловушка Данкетта.

Мистер Данкетт обнаружил, что ни одна из его ловушек не действует, и пришел в такое отчаяние из-за сожранного зерна, что решил изобрести крысиную ловушку. Он начал с того, что постарался как можно лучше поставить себя на место крысы.
 

"Есть ли что-то такое,- спросил он себя,- к чему, будь я крысой, я должен был бы иметь такое доверие, что не мог бы этого заподозрить без того, чтобы не заподозрить вообще все в мире и вообще не потерять способность без страха двигаться в каком бы то ни было направлении?" Он мыслил некоторое время, но ответа не получил, пока в одну ночь его комната не озарилась светом и он не услышал голос с небес: "Сточные трубы!"
 

Теперь все стало ясно. Заподозрить сточную трубу значило бы перестать быть крысой. Здесь Скерчли дал разъяснение, что внутри должна быть спрятана пружина, но труба должна быть открыта с обоих концов; если труба будет с одного конца закрыта, крысе естественно не захочется лезть в нее, поскольку y нее не будет уверенности, что удастся выбраться. Здесь я (Батлер) перебил и сказал: "Вот именно это и не позволило мне вступить в Церковь".
 

Когда он (Батлер) рассказал мне об этом, то я (Джонс) понял, что было y него на уме, и если бы он не находился в таком респектабельном обществе, то сказал бы "Вот именно это и не позволило мне вступить в брак".
 

Отметим, что Данкетт смог изобрести этот double bind для крыс только через галлюцинаторный опыт, и что как Батлер, так и Джонс сразу же оценили эту ловушку как парадигму человеческих отношений. Разумеется, такой тип дилеммы не редок и не ограничивается контекстом шизофрении.
 

Теперь нам следует ответить на вопрос, почему в семьях шизофреников эти последовательности являются либо особо частыми, либо особо деструктивными. Для подтверждения этого y меня нет статистики, тем не менее из ограниченных, но интенсивных наблюдений над несколькими семьями я могу предложить гипотезу групповой динамики, задающую такую систему взаимодействий, что опыт ситуации double bind должен происходить вновь и вновь. Проблема состоит в конструировании модели, которая будет вновь и вновь совершать циклы, воспроизводящие последовательности этих паттернов.
 

Такая модель предлагается теорией игр фон Неймана и Моргенштерна [6]. Здесь она приводится, конечно, не вполне математически строго, но по крайней мере в достаточно технических терминах.
 

Фон Нейман занимался математическим изучением формальных условий, при которых сущности, обладающие полным интеллектом и стремлением к выигрышу, станут образовывать между собой коалиции для максимизации той выгоды, которую члены коалиции могут получить за счет не-членов. Он представил, что эти сущности заняты чем-то вроде игры, и задался вопросом о формальных характеристиках тех правил, которые принудили бы полностью интеллектуальных и ориентированных на выигрыш игроков к формированию коалиций. Возникли очень любопытные выводы, и именно эти выводы я и хочу предложить как модель.
 

Очевидно, что коалиции между игроками могут возникнуть только если их не меньше трех. Любые два могут объединиться для эксплуатации третьего, и если игра исходно симметрична, очевидно есть три решения, которые можно обозначить:

AB vs. C
BC vs. A
AC vs. B
 

Для такой системы трех игроков фон Нейман показал, что сформировавшись, любая такая коалиция будет устойчива. Если A и B находятся в альянсе, C ничего не может с этим поделать. Очень интересно, что дополнительно к правилам A и B неизбежно выработают конвенции, запрещающие им, например, выслушивать предложения C.

В игре пятерых положение совершенно меняется, будет множество возможностей. Четверо игроков могут объединиться против одного, что иллюстрируется следующими пятью паттернами:

A vs. BCDE
B vs. ACDE
C vs. ABDE
D vs. ABCE
E vs. ABCD.
 

Но ни один из них не будет устойчивым. Четверо игроков с необходимостью должны начать субигру внутри коалиции с целью получения неравных долей добычи от пятого игрока. Это приведет к паттерну коалиций, который можно описать как 2vs.2vs.1, например BC vs.DEvs.A. В такой ситуации y A появляется возможность присоединиться к одной из этих двух пар, что приводит к схеме 3vs.2.
 

Но в схеме 3vs.2 для троих будет выгодно привлечь на свою сторону одного из двоих чтобы сделать свой выигрыш более надежным. Так мы возвращаемся к схеме 4vs.1 - не обязательно к той же, с которой начали, однако имеющей те же общие свойства. Она в свою очередь должна распасться на 2vs.2vs.1 и .т.д.
 

Другими словами, для любого паттерна коалиций существует по крайней мере один другой паттерн, который будет над ним "доминировать" - по терминологии фон Неймана - причем отношение доминирования нетранзитивно. Всегда будет существовать циклический список альтернативных решений, и система никогда не перестанет переходить от одного решения к другому, всегда находя решение предпочтительное нынешнему. Фактически это означает, что роботы (благодаря своему полному интеллекту) так и не смогут сыграть ни одной "партии" в этой игре.
 

Я предлагаю эту модель как напоминающую то, что происходит в семьях шизофреников. Кажется, что никакие два члена не могут образовать коалицию, достаточно стабильную в любой данный момент. Всегда вмешается какой-то другой член или члены семьи. Или даже без такого вмешательства двое членов, составляющих коалицию, почувствуют вину за то, что может сказать или сделать другой, и покинут коалицию.
 

Отметим, что для достижения такой нестабильности или осцилляций в игре фон Неймана требуется пять гипотетических сущностей с полным интеллектом. Однако достаточно трех человеческих существ. Возможно, что они не обладают полным интеллектом, или же они систематически непоследовательны в вопросе "выигрыша", который их мотивирует.
 

Я хочу подчеркнуть, что в подобной системе опыт каждого отдельного индивидуума будет следующим: каждое предпринимаемое им действие соответствует здравому смыслу в ситуации, которую он правильно видит в тот момент, но действия, предпринимаемые другими членами системы в ответ на его "правильное" действие, последовательно демонстрируют, что его действие было ошибочным.
 

Я не знаю, насколько ценной может быть такая модель, но я предлагаю ее по двум причинам. Во-первых, она пытается говорить о большей системе - о семье - вместо того, чтобы говорить, как мы привыкли, об индивидууме. Если мы хотим понять динамику шизофрении, мы должны изобрести язык, адекватный феноменам, возникающим в этой большей системе. Даже если моя модель непригодна, все же следует поговорить о том языке, который необходим для описания этих феноменов. Во-вторых, концептуальные модели, даже если они некорректны, все равно полезны в том смысле, что критика этих моделей может дать толчок новому теоретическому развитию.
 

Позвольте мне высказать одно критическое замечание и посмотреть, к каким идеям оно приведет. В книге фон Неймана нет такой теоремы, которая указывала бы, что сущности или роботы, вовлеченные в этот бесконечный танец перемен коалиций, когда-либо стану т шизофрениками. Согласно абстрактной теории, эти сущности просто будут сохранять полный интеллект до бесконечности.
 

Главное различие между людьми и роботами фон Неймана заключается в факте обучения. Бесконечный интеллект предполагает бесконечную гибкость, и игроки в описанном мной танце никогда не смогут испытать.
 

Из рассмотрения модели следует, что если гипотеза double bind применяется для объяснения шизофрении, она должна зависеть от определенных психологических предположений о природе человеческого индивидуума как обучающегося организма. Чтобы индивидуум бы л склонен к шизофрении, его индивидуальность должна совмещать два контрастирующих психологических механизма. Первый - механизм адаптации к требованиям личного окружения, второй - процесс или механизм, через который индивидуум приобретает краткую или продолжительную привязанность к адаптациям, открытым первым процессом.
 

Я думаю, что то, что я называю краткой привязанностью к адаптации - это то, что Берталанффи называет имманентным состоянием действия, а более продолжительная привязанность к адаптации - это просто то, что мы обычно называем "привычкой".
 

Что такое личность? Что я имею в виду, когда говорю "Я"? Возможно то, что каждый из нас понимает под "собой", фактически является агрегатом привычек восприятия и адаптивных действий плюс, от момента к моменту, наших "имманентных состояний действия". Если некто атакует привычки и имманентные состояния действия, характеризующие меня в данный момент взаимодействия с этим некто, т.е. если он атакует именно те привычки и имманентные состояния, которые сформировались как часть моих отношений с ним - он отрицает мое Я. Если же я глубоко заинтересован в этом человеке, отрицание им моего Я будет для меня еще более болезненным.
 

Того, что уже было сказано, достаточно для указания типов стратегий - или возможно их следует назвать симптомами - которых следует ожидать в этом странном образовании - шизофренической семье. Однако удивительно то, что эти стратегии могут постоянно и привычно практиковаться без того, чтобы друзья или соседи заметили, что что-то не так. Из теории мы можем предсказать, что каждый участник такого образования должен защищать свои собственные имманентные состояния действия и длительные адаптивные привычки, т.е. защищать свое Я.
 

Один пример для иллюстрации: мой коллега работал несколько недель с одной такой семьей, состоящей из отца, матери и взрослого сына-шизофреника. На их встречах присутствовали все члены семьи сразу. Это очевидно вызвало тревогу y матери, и она потребовала личных встреч со мной. Это заявление было обсуждено на следующей совместной встрече, после чего она появилась y меня. Она сделала несколько замечаний, затем открыла сумочку и протянула мне кусок бумаги со словами Оказалось, что муж просидел за печатной машинкой всю предыдущую ночь и написал это письмо ко мне, словно оно было написано его женой, в котором он намечал вопросы, которые ей следовало обсудить со мной. В нормальной жизни подобные вещи достаточно обычны и проходят незамеченными.
 

Но если сфокусировать внимание на характерных стратегиях, эти само-защитные и само-деструктивные маневры становятся очевидны. Я полагаю, что в этом и есть суть. Шизофреническая семья есть очень устойчивая организация, динамика и внутренняя работа которой таковы, что каждый ее член постоянно подвергается переживанию отрицания своего Я. (negation of the self).


Список литературы

  1. R. L. Stevenson, "The Poor Thing", Novels and Tales of Robert Louis Stevenson, Vol. 20, New York, Scribners, 1918, pp. 496-505.
  2. D. W. Thompson, On Growth and Form, Vol. 2, Oxford, Oxford University Press, 1952.
  3. Beatrice C. Bateson, William Bateson, Naturalist, Cambridge, Cambridge University Press, 1928.
  4. G. Bateson, D. D. Jackson, J. Haley, and J. H. Weakland "Towards a Theory of Schizophrenia", Behavioral Science, 1956; also G. Bateson, "Language and Psychotherapy, Frieda Fromm-Reichmann's Last Project", Psychiatry, 1958, 21:96-100; also G. Bates on (moderator), "Schizophrenic Distortions of Communication", Psychotherapy of Chronic Schizophrenic Patients, C. A. Whitacker, ed. Boston and Toronto, Little, Broun and Co, 1958, pp. 31-56; also G. Bateson, "Analysis of Group Therapy in an Admission Ward, United States Naval Hospital, Oakland, California", Social Psychiatry in Action, H. A. Wilmer, Springfield, Ill, Charles C. Thomas, 1958, pp. 334-349; also J. Haley, "The Art of Psychoanalysis", etc, 1958, 15:190-200; also J. Haley "An Interacti onal Explanation of Hypnosis", American Journal of Clinical Hypnosis, 1958, 1:41-57; also D. D. Jackson and J. H. Weakland "Patient and Therapist Observations on the Circumstances of a Schizophrenic Episode", AMA Archives of Neurological Psychiatry, 1958, 79:554-574.
  5. H. F. Jones, Samuel Butler: A Memoir, Vol. 1, London, Macmillan, 1919.
  6. J. Von Neumann and O. Morgenstern, Theory of Games and Economic Behavior, Princeton, Princeton University Press, 1944. Из коллекции PsyTechServer 'а (c) 1997-2004.

 
« Пред.   След. »
© 2018 10й КАБИНЕТ
Website Security Test